|
| § 095 // 29.08.2005 // Половинки Сознания |
Половинка пары перчаток. Расстояние между ней и ее подружкой-близняшкой не больше, нежели между карманами моего полупальто, однако, этого аккурат хватает, чтоб сделать его равным примерно световому году.
Половинка сигареты, скуренной впопыхах на двоих; половинка плитки шоколада, разбросанной по двум блюдцам; половинка графина вина, разлитого по бокалам.
Половина мозга. Микроцефалы. Почти все. Медицина бессильна.
Полуночный полумрак. Глаза в глаза, рука в руке.
Половинка луны в кофейно-зимнем небе, сияющая самодовольной самодостаточностью.
Половина жизни, оставшаяся далеко позади. Половинка жизни, угрожающая своим явлением.
Половинка эмоций, радостей, переживаний; истории, игры, сомнений.
Половина звука, выдающего пассаж из Love Buzz.
Полушепот, щекочущий ухо, полусерьезное заигрывание, полулюбовь.
Половинка половинки года – осень, как обычно оказавшаяся сезоном полутяжелой депрессии.
Половина шага, отделяющая меня от пропасти. Половина мысли, отделяющая меня от половины этого самого шага.
Половинка ненаписанного предложения, которое мы оба все равно прочитаем…
|
| § 094 // 28.08.2005 // Pleasure Trip |
ЧАСТЬ I
2; 3; 4…
Консоль поочередно мигает круглыми кнопками-пуговицами. Кабина залита ярким светом, и, честно сказать, это вселяет уверенность. Скоростной лифт полностью оправдывает свое название. Судя по тому, что кнопки светятся от меньшей к большей – лифт поднимется и несет наши тела вверх. Об этом же говорит и неимоверная перегрузка, которая спаяла подошвы наших ботинок с полом лифта. У всех моих попутчиков спокойные, умиротворенные, невыразительные лица. Тишина опутала все и всех.
15; 16; 17; 18; 19…
Прошла уже уйма времени, а лифт все поднимается и поднимается. Все это изрядно беспокоит. Свет в лифте неяркий, отчего поочередно загорающиеся кнопки, выглядят четко и чинно. Если бы не эти кнопки, сбивающие с толку, можно было бы начинать привыкать к полумраку. Лица людей растворяются в сумраке. Иной раз замечаю, что то или иное лицо искривлено в гримасе. Неужели им смешно? Или они не смеются? Тихо, только где-то вверху потрескивает место соединения лифта с тросом.
21; 22; 23; 24…
Становится трудно дышать, и, если бы в кабине было иное освещение, кроме как от кнопок с номерами, можно было бы заметить пар, облаком валивший изо рта. Ничего не видно, поэтому остается только представлять, что кабина лифта доверху полна белым газом-паром-дымом. Время течет очень медленно, такое ощущение, что оно скоро остановится. Где-то вверху невыносимый скрежет, будто ножовкой по дереву кто-то пилит наш трос. И это ужасно бесит.
29; 30; 31; 32; 33; 34…
Кнопки погасли. Не одновременно: сначала погасла первая, нижняя, с цифрой «1», затем вторая, третья и так далее. В то время, когда зажглась кнопка «31», погасла кнопка «23» – это было похоже на игру в догонялки; кнопка «35» так и не зажглась, победила тьма. Пятки и носки кроссовок все также были прикованы к полу, но на ту мысль, что лифт все ещё движется, это не наводило. Шум был невыносим. По всей видимости, к ножовке, пилящей трос, присоединился маленький, но очень шумный токарный станок, снизу зажужжало сразу две дрели. В довершении этой какофонии, все пассажиры лифта стали странно корячится, мотать головой и брызгать слюной. Это было похоже на дискотеку, устроенную в палате с больными хореей, танцевавшими пляску святого Витта. От ужаса у меня начинают трястись руки. Я задыхаюсь. Я теряю сознание…
ЧАСТЬ II
— Где я? Как же здесь тесно! Блядь, и все же, где я? Ёёёёёёёёё…
Картонная коробка. Картонная коробка? Картонная коробка?! Видимо так и есть, картонная коробка, в какие упаковывают телевизоры, или, там, огромные ксероксы. Теперь в него упаковали меня. Или я сам в него упаковался? Во, блин! В любом случает нужно выбираться отсюда.
Откинув четыре полы этой самой коробки, я осторожно высовываю голову наружу.
— Аааааа! Моя коробка, блядь!.. Какого черта! Что за мудозвон это сделал?! Ааааа!
От моих незапланированных движений короб стал угрожающе раскачиваться. Нужно успокоится и не паниковать. Я осторожно опустился и сел на место, чтобы хоть немного прийти в себя.
Крыша этого гребанного небоскреба, этаж наверное сорок пятый, никак не меньше. Окантовочный парапет высотой с метр, толщиной с 30 сантиметров. Угол крыши, угол парапета… На этом углу стоит коробка, со мной внутри, причем баланс равновесия явно не в мою пользу… Какого черта!
Малейшее мое шевеление может решить исход дела крайне плачевно, поэтому я совсем не двигаюсь, стараюсь совсем не дышать. Это не просто, крайне не просто, почти невозможно, сердце мое мощным потоком гонит кровь, при этом стучит, подобно набату, подобно басовой партии одной из песен Audioslave, этот гул отдается по всему телу, от висков до щиколоток. Мой ящик дрожит, дрожит в унисон моему телу, в унисон ударам моего сердца. Или это мне только кажется?
Если я сорвусь вниз, стоит ли выбираться из коробки или лучше остаться внутри? Пожалуй, лучше остаться. Не хочу, чтобы то непотребство, в которое превратится мое тело после падения, стало зрелищем для зевак (я бы их не осуждал, потому как и сам не дурак взглянуть на такое). Коробка – какая-никакая капсула, она хоть немного скроет то месиво из мяса и костей, которое крепко впечатается в асфальт.
Вот, дерьмо! Что за мысли? Пора выбираться из этой переделки. Только вот как? Единственная мысль – откинуться назад, и упасть с парапета на крышу, с парапета на безопасную территорию. Отличная идея, вот только рисковая. Очень рисковая, просто сумасшедшая идея. Однако сидеть в этом гробу мне тоже не улыбается. Что ж – решено! Толчок без раскачки. Какой же я все-таки пс…
— ииииееееехххх…
{...}
|
| § 093 // 27.08.2005 // Об Огурцах |
Этим летом на даче у Ольги Власовны уродилось много огурцов.
И все – горькие.
А у нас – нет.
Не горькие.
И не сладкие.
И даже не безвкусные.
Нет у нас огурцов и все.
И слава богу.
|
| § 092 // 26.08.2005 // Праздник, Который Всегда С Другим |
Былой праздник разорвало в клочья, повсюду затерявшиеся звуки веселой музыки, остаточные запахи дорогой парфюмерии, пустые бутылки из-под шампанского и коньяка, поблекшая, золотистого цвета мишура. Кругом – бутафория счастливой жизни, точнее всего, что от этой жизни осталось.
Посреди картины – задняя стенка кресла, на кресле сидит человек, видна часть его шеи и затылок. Трехмерная съемка, движение камеры по кругу, разворот на 180 градусов, наведение на лицо… Волосы на лбу беспорядочно растрепаны… Я смотрю в полуоткрытые, мутные глаза, которые теперь не более, чем стёкла, изнутри усеянные рубиновыми трещинами… Уголки губ безвольно обвисли… Грустнее физиономии я в жизни не видывал. Я смотрю в это лицо, вглядываюсь в этот обтянутый кожей череп и понимаю… что это мое лицо. В ужасе я отпрянул прочь…
— Куда же ты? — Голос выходит откуда-то из глубины горла. Я застыл на месте. — Разве ты не узнаешь меня?
Он исподлобья глянул мне в лицо, да так и замер. Мои ноги подкашивались, мои веки перестали моргать, время остановилось.
— Праздник кончился. Для меня и тебя. Праздник, который всегда с тобой… Это фикция. Мы хорошо погуляли, верно? Пора платить по счетам.
Говоря это, его физиономия изобразила нечто схожее с улыбкой, заведомо обреченной, неживой улыбкой. Он встал, расстояние между нами сократилось. Очень медленно, с прежней улыбкой на губах, неизвестно откуда он извлекает огромный черный пистолет, и направляет его дуло прямиком мне в глаз. Я вконец опешил, все происходило как в лихорадочном бреду.
— Но... Погоди... Как же...
— Прости, но так нужно. — Он спускает курок. Очень медленно. И пуля попадает мне точно в глаз. Выбивает мои мозги. С глухим стуком, валит остатки моего тела на пол.
Темнота… вот она какая.
Кем я был? Был ли смысл? Кем я стал? Что будет дальше?
Груда остывшего мяса лежит в луже собственной крови. Я потихоньку остываю и коченею… но так и не нахожу ответа.
|
| § 091 // 25.08.2005 // Любовь? |
«Please, please… Forgive me...»
«…but where will you go
With no one left to save you from yourself?
You can’t escape,
You can’t escape…»
(c) отрывки из забытых песен
Странное это все-таки чувство… тоски. Нет, не так, – тоски по человеку, по-настоящему дорогому и близкому. Еще вчера этот человек был здесь, совсем рядом, совсем-совсем. Сегодня в это с трудом верится, даже не столько с трудом, сколько с нежеланием, неохотой, с болью и с тоской.
В голове кружатся пары и тройки слов, не способные выразить ни мыслей, ни переживаний, ни чувств. боль... невыносимо… сладка… толерантность… нежелание и желание забыться… она… депрессия, стресс… увидеть её… губы… глаза… слезы, смех… она… тоска… невыносима…
Мысль о мытых фруктах и свежем воздухе мне противна, свет шокирует, окружающие люди сводят с ума. Мне хочется напиться и закурить. Тогда все: воспоминания, чувства, тоска сродни тупой боли, жалость к самому себе обострятся в тысячу крат. Хочется просто закрыть глаза, лечь на спину лицом к потолку, но не спать, а погрузиться в воспоминания. Аутизм – отстранение от реальности в мир, построенный из снов, воспоминаний, желаний, – вот слово, которое я так долго искал, чтобы хоть как-то объяснить все это.
Я понял, что значит самоистязание, но у меня уже нет сил с этим бороться. Мое сознание трепещет и резонирует, мои нервы расшатаны, мои руки трясутся, в глазах марево сна, сердце предупредительно покалывает. Чувствую себя мазохистом, хотя, наверное, я и есть таковой. Эта подушка… она впитала в себя её запах, неповторимый, запах её волос, её кожи… Эта музыка… её мы слушали с ней… её я слушаю и сейчас. Серебристая рамка с фотокарточкой – три улыбающихся девичьих лица, два из которых – просто антураж, размытый и несущественный; третье лицо сфокусировано и взято крупным планом, оно – смысл всей фотографии, смысл всей вселенной…
Честно говоря, я не знаю, что такое депрессия, но, видимо это все-таки она. Фрустрация? Пожалуй… Временная абулия? Именно… Как с ней бороться? Я не знаю. Нет, все-таки знаю. Её нужно нагнетать, как углекислоту в баллоны, растить со скоростью геометрической прогрессии. Все имеет точку отсчета, зарождение, период развития, апофеоз, стазис, период упадка, смерть и разложение на простые составляющие. Депрессия изживет себя, лопнет как переспелый огурец, выбрасывающий семена… Глядишь, эти самые семена дадут неплохие всходы.
La petite mort – маленькая смерть… Такой аллегорией французы иначе называют оргазм. La petite mort – маленькая, временная, метафорическая смерть… Так я бы определил мою разлуку с ней. Не болезнь, ибо это не лечится, – именно смерть, смерть наполовину.
Рано или поздно, мы увидимся. Это понимание нисколько не греет, даже наоборот. Белка в колесе, котенок, догоняющий собственный хвост, спутник, без конца падающий на планету, – все это про меня. Однако теперь я знаю, что обстоятельства force majeure – довольно слабый аргумент. Мы будем вместе, потому что это… любовь.
|
|
|
